Menu Home

Пять мистических сказок

Пять мистических сказок ноября от . Забери себе, чтобы безвременье Самайна было добрым.

***
королева моя, я ушел за тобой не глядя,
под луною качался розовый вереск, плакал,
истекая росою, серебряный холм, по глади
бесконечных озер струились лунные пряди,
я ушел за тобою, и это была моя плата.

королева моя, ты пахла луной и мёдом,
ты в объятьях моих была змеею и птицей,
проплывали тучи на небе седобородом,
королева моя, ты была огнем и полётом,
за которыми можно вечно во тьме стремиться.

королева моя, когда ты меня разлюбила,
сквозь седые холмы я нашел дорогу обратно,
и бродила над озером призрачная кобыла,
и я шел на восток по траве опавшей и стылой,
но вернувшись домой, я не встретил ни мать, ни брата.
потому что сотни лет утекли без возврата.

потому что мой дом стал прахом, поселок лесом,
потому что время мое укрылось под слоем пыли,
я остался один в темноте чужой и белесой,
вспоминая, как мы с тобой друг друга любили.

и тогда я пошел назад. холмы и болота
все пытались меня закружить,
но, моя королева!
я ведь шел к тебе, ты была огнем и полетом,
ты была моим сердцем, и серебром, и медом,
и далеким и странным, едва различимым напевом.

и я шел вперед, и ветки меня не хлестали,
и отшатывалась от меня, испугавшись, рябина.
я пришел к тебе, и нож из холодной стали
я вложил в твое сердце, что больше меня не любило.

и я взял корону твою, и стал настоящим
королем темноты, и твои леса и болота
мне достались, но сердце покоя мое не обрящет,
ибо вечно я слышу твой смех, в темноте звучащий,
и я вечно гонюсь за тобой по безлунной чаще,
и со мною по небу Дикая скачет Охота.

***
Я пел о цветущем вереске и о том,
как в воде отражаются звезды, как окоём
зари становится алым и золотым,
и ночь сиреневая расходится по-над ним.
И слушал меня мой пес, что бродил со мной,
и слушали волны, и подпевал козодой,
и так текло нехитро житье-бытье.
Пока я не встретил ее.

Она стояла над шумной белой водой
по пояс в тумане и запахах сентября.
Она сказала мне: Уходи, не стой
ты знаешь, кто я и что захочу себе я.
Она говорила мне, что у Ланнон Ши
ни сердца нет, ни человечьей души.
Она сказала: Я дам тебе песни но
ты знаешь сам, что я захочу взамен.
И я протянул к ней руки. Так суждено.
И был сентябрь безумен и благословен.

У Ланнон Ши человеческой нет души,
но сердце есть, и в сердце горит огонь.
И я пою о ней, покуда я жив,
и я подползаю к ней целовать ладонь.
И в этом ее безумном вечном огне
сгораю я, как листва в осенних кострах.
Но я пою и как же замолкнуть мне?
Но я пою и не ведаю, что есть страх.

Пусть длиться недолго этому сентябрю
пою, не смотрю, как слетается воронье.
И скоро день догорит, и я догорю.
Закончу песню, усну подле ног ее.
Возьми, возьми меня, я сгорю дотла.
Возьми из меня все то, что захочешь взять.
Лежу под небесами цвета стекла,
и она, склонившись, за руку берет, как мать.

***
А она была лучше всех на свете – златокудра, улыбчива, весела, и ее любили коты и дети, даже злые тетки – такой была. Вспоминаю – где-то под сердцем тошно, так тягуче позванивает струна…
Не ее вина заключалась в том, что не любила меня она.
Было тихо в лесу, шершаво и сухо, лунный свет на листья лег, серебря. Я пришел к кошмарной седой старухе в ночь на первое ноября. Я сказал: бери что тебе угодно, я хочу, чтоб стала она моей. Остро пахли листья. Во тьме холодной все мелькали блики теней. Засмеялась старуха, захотелось согреться, за окном закаркало воронье. И сказала ведьма: “Отдай мне сердце. Дай мне сердце – и ты получишь ее”.
Я ее любил, как ее любил я, не сказать, не спеть и не позабыть. Если б мне тогда предложили крылья, я б от них отказался, чтоб с нею быть. Выходили из ада черти на выгул, в доме серой пах застоялый дым.
Я открыл свои ребра и сердце вынул, и стекала кровь по рукам моим.
И алела нагревшаяся жаровня, и забулькало сердце в котле сильней. Обещала ведьма, что станет ровно через год возлюбленная моей.

Вот и снова конец октября. Осколок
света лунного – дальше тьма.
Поднимаются птицы в деревьях голых.
Наступает черный Самайн.
Наступает время, когда из тени поднимаются духи и мертвецы, наступает время страшных свершений, закрываются двери, горят рубцы. Я иду к тебе, я иду, родная, я сейчас иду за тем, что мое, мне уже никогда не увидеть рая, но ведь есть Самайн – и кричит воронье, возвещая скорую нашу свадьбу, возвещая радость – и я иду, и дойти, дотянуться бы и обнять бы, ну а все остальное – гори в аду. Никакая дверь не станет преградой. Я люблю тебя. Догорает свеча.
Я иду, родная моя. Ты рада?
Не беги. Не успеешь. Встречай.
Встречай.

***
Вилли был не из тех, кто послушен это, можно сказать, мораль,
убегал в темноту с девчонками, мать не слушался, дрался, врал
и бренчал иногда на струнах, мать вздыхала, а Вилли пел.
Про него говорили мальчик и хорош бы, да скороспел.

Мать, бывало, ему говорила: ты же душу продашь свою,
за свои неказистые песни, что лесному поешь зверью,
только слушай, мой мальчик, слушай: если бродишь в полночной тьме,
никогда не танцуй, сыночек,
с теми, кто живет на холме.

Даже если их встретил ночью, если шел домой наобум,
не кружись в этой черной пляске, что съедает душу и ум,
потому что сгоришь без остатка, потому что не по нутру
танцевать человеку со смертью в ледяном октябрьском ветру.

Вилли было семнадцать, точно, и октябрь шел на излет,
он поспорил с собой, что станет знаменитым или умрет,
ночь была холодна, и осень приближалась уже к зиме,
он пришел танцевать с другими
с теми, кто живет на холме.

Что есть вечность, и что есть жизнь, и что есть небытие,
если ноги горят от танца, если музыка в волчьем вытье,
если душу продать в семнадцать есть пустяк, не думай о нем,
если плавится мир от того, что ты сейчас танцуешь с огнем.

Он ушел живым поутру, ну а вскоре стал знаменит,
разошлись по стране его песни, он же стал и богат, и сыт,
ноги в пляс его рвутся, только Вилли помнит в любой кутерьме:
никогда не танцуй, ты слышишь,
с теми, кто живет на холме.

В первый раз повезло, а дальше
Год проходит, несколько лет.
Только встретил девчонку Вилли, ту, что краше на свете нет,
Сам он звонче звучал, как песня, под ее нетяжелой рукой,
только замуж не хочет, дура, что поделать с нею такой.

Тонет, тонет октябрьская ночь, словно лист в ледяной струе.
Что есть вечность, и что есть жизнь, и что есть небытие,
Вилли снова танцует, пламя рвется в лиственной бахроме,
Вилли снова танцует к черту
с теми, кто живет на холме.

Он женился, и снова годы, бесконечный бессонный день,
ноги в пляс его рвутся. Трудно, тут попробуй-ка совладей,
не рискуй, не ходи по краю, заглуши серебро в крови,
наступи-ка на горло пляске, человеком тут проживи.

Ну, чего неспокоен, Вилли, – слава, деньги и вот жена,
только плоть изнутри человечья танцем огненным сожжена.
На излете холодной осени, к окончанию октября
он идет, спотыкаясь, в лес, не смотря назад, не смотря.
Говорю же, сказка простая, вот завязка, а вот мораль,
ни к чему танцевать со смертью; бедный Вилли, нам очень жаль,
это пламя больше не жжется холодеет, как алый кристалл,
и когда закончился танец, Вилли лег и больше не встал.

Будь хорош, не ходи по краю, не ищи неровных путей,
пей по праздникам и женись, заведи себе двух детей,
не торгуй душою за песни, не ходи по осенней тьме,
никогда не танцуй с теми,
кто
живет
на холме.

***
…Ночью Самайна не стоит ходить в леса
лучше наружу вовсе не выходить
ночь по земле проходит темна, боса
ночью случаются всякие чудеса –
можно кого нездешнего разбудить…

…Это неправда! Мы сидели, мы пили вино у костра,
считали звезды в глухом болоте небес,
было обычно: дым едок, земля сыра,
я же поднялся. И ушел незаметно в лес.

Я сидел на склоне холма, откидываясь спиной
на тонкое дерево, и ни единой мысли в моей голове,
только мрак – тяжелый, густой, земляной,
только капли дождя на пожухлой траве.

Знаешь ли, что такое одиночество? Нет?
Так и не суди одинокого подлеца.
Нет такой тьмы, которая не имела бы цвет,
нет такой тьмы, у которой не было бы конца.

Только иногда забываешь про завтра и про вчера,
и она становится гуще и липче желтка.
Просто я обернулся – а в холме напротив была дыра,
и еще из нее доносилась
му
зы
ка.

Как же бываешь – неповоротлив, тяжел,
звуки доносятся словно из-под стекла…
Просто я так и не знаю,
кто оттуда ушел,
вот потому я не выношу зеркала.

Кто возвратился – я или мой двойник?
Кто я такой и как мне себя найти?
Странные сказки в мыслях живут моих,
странные цветы растут на моем пути.

И отзываются странно мне города –
чудится, что кричит сова или выпь.
И по ночам так тянет –
а я не знаю куда.
И прижимаюсь к стеклу. И хочется выть.

Categories: Разное

5 replies

  1. интересно и немного страшно представить, по каким тропам бродили Вы – по ту сторону ноября…

  2. Анна, спасибо Вам за храбрость! и за колдовство Ваших строк

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *